Я проснулся, и он уже был - Олеся Литвинова

– Здрасте, – ответил хозяин. Он сидел на диване с бумагами и смотрел на наполовину вошедшего. – Вы кто?

– Кто я? Я вам звонил. Это мои полы снизу страдают от вашей безответственности и безалаберности как управляющего этой гостиницы.

– Полы-ы, – протянул хозяин и положил бумаги себе на колени. Серёже очень понравился этот жест: от него веяло спокойствием. Он поднял на хозяина глаза и сделал сочувствующее лицо у человечка за спиной. Хозяин чуть-чуть улыбнулся. – Ну, проходите.

– Мне нужен ответ здесь и сейчас: будете ли вы его убирать? Да или нет, говорите. От ответа будем плясать. Или я пойду в прокуратуру.

– А вам так не терпится, да? Вы проходите, проходите… Сергей, будь другом, закрой дверь.

– Он не будет присутствовать? – спросил человечек.

– Нет, – сказал хозяин, вставая. – Мы с вами вдвоём всё уладим.

– Я настаиваю, чтобы вы сейчас же сказали…

Серёжа как можно тише щёлкнул дверью и пошёл в свою комнату. Сцена его позабавила, он подумал: «Кто-то куда-то ходит, кто-то с кем-то говорит, а толку? Никакого. Ничего не происходит. Ему проще переехать с четвёртого этажа». Он шёл вдоль номеров и пытался учуять, не пахнет ли поблизости цветочными духами, но ничего не уловил. Едва он коснулся своей ручки, как дверь распахнулась и чьи-то цепкие руки схватили его за воротник и втащили за порог.

– Какого чёрта ты сегодня утром не позвал к Антону хозяина? – спросила Марина. Она выглядела раскрасневшейся, уставшей, но всё ещё красивой. Она наступала. – Всё было готово. Все сидели на своих местах. Всё могло решиться за одну минуту, и мы бы уже знали, кто виноват и что нам делать. Но ты ушёл! Просто промямлил и вышел!

– Я поэтому и ушёл, – сказал Серёжа. Он примирительно сложил руки. – Прости.

– Что значит «поэтому ушёл»? Ты хоть слышишь себя?

– Я испугался. Прости меня.

Она выдохнула:

– Чего?

– Что решение так близко. Что мы сейчас с ними всё увидим, и я, и хозяин, Антон… А вдруг там…

– В этом и смысл просмотра, Серёжа!

– Вдруг там на камере – я?

– О чём ты говоришь?

– Я не знаю.

Они одновременно повернули головы: из холла донёсся шум. Серёжа бросил на Марину быстрый взгляд и выскочил в коридор. Он слышал, как из неё вырвалось: «Стой!». Дверь кабинета хозяина была раскрыта, а сам он стоял и пытался утихомирить человечка, у которого ещё больше растрепались волосы и который как ребёнок грозил ему пальцем. Хозяин сердился и взмахивал руками:

– Что вы орёте, успокойтесь!

– Я не ору! – восклицал человечек и пятился к выходу. – Вы меня не запугаете, не купите! Я найду на вас управу.

– Никто вас не пугал, сейчас все гости переполошатся из-за вас.

– Мои полы – это моё частное имущество! – Человечек схватился за дверь. – Как она открывается?!

– Да там повернуть! – сказал хозяин и сделал к нему два больших шага. – Что, вы уже дверь не можете открыть?

– Оскорбляете, переходите на личности. Откройте!

Хозяин в бешенстве повернул замок, и человечек вывалился на лестничную площадку.

– Да что с ним такое?

Серёжа развёл руками, как будто спрашивали именно его, и поспешил за человечком. Он догнал его на нижней лестнице, побагровевшего, мокрого. Остановил:

– Что-то случилось? Вы так ушли.

Человечек издал громкое «А!» и замотал головой:

– Думал меня подкупить! Думал меня подкупить. Вы людей видели на улице? Много? Он ждёт… Он ждёт, что они его выложат в сети Интернет. Что копейка прилетит с него – он мне так и сказал.

– С кого, со стола? – улыбнулся Серёжа. Человечек пошёл к выходу. – Подождите.

– Не хочу ничего слышать. Я иду в полицию.

– Но вы же знаете, что нет такого закона, который обязывал бы меня закрывать окна? Хочу – держу открытыми, даже если там стол. Даже если у вас полы гниют. Может, мне жарко всё время.

Человечек обернулся и скривил губы:

– Да что вы говорите?

– Извините, – снова развёл руками мальчик. На мгновение ему показалось, что он говорит не своим голосом.

Серёжа вернулся в гостиницу. Хозяин всё ещё стоял в коридоре у раскрытой двери кабинета. Было видно, как заглянувшее перед заходом солнце со скромной нежностью поправляет ему всё, до чего может дотянуться: стул, книги на столе, высокий пустой шкаф. Он повернулся к свету спиной, и она была окрашена в мягкий золотой. Хозяин спросил:

– Ну что он?

– Да ну, – отмахнулся Серёжа, шагая к себе. – Всё равно.

– Постой-ка, Сергей.

– С ним всё нормально. Ну придёт и придёт.

– Да я не про него.

Какое всё ничтожное, сказал себе Серёжа и заперся в своей комнате. На него напало странное оцепенение. Марина снова ушла, вероятно, обидевшись, и ему некому было рассказать, что он чувствует по поводу «копейки», которую его хозяин жаждал извлечь из всего, что попадалось ему под руку. Он вспомнил, как тот кричал: «Жалко, что не холодильник! Я бы его продал. А так стол какой-то». На шестой день жизни с разбитым окном Серёжа видел и слышал достаточно, чтобы знать, что его стол – не «какой-то». Его стол точно был особенным. Он долго любовался, как густые закатные лучи бегают по его столешнице и соскальзывают на подушку, укладываясь. Они звали его к себе. Он лёг в одежде, как был, положил голову прямо на них и закрыл глаза. В номере витало тепло.

У Серёжи была мама, но он её не знал. Бабушка вспоминала её как очень похожую на деда брюнетку с шилом в заднице и «абсолютно без мозгов». Она оставила его своим родителям, когда Серёже не было и года, и уехала в Москву с таксистом, с которым познакомилась на вечеринке. Дед скучал по ней и говорил, что остался без детей. Дядю как сына он не признавал. Потом бабушка сокрушалась, что это стало одной из причин его сумасшествия, но Серёже никогда не казалось, что это как-то его задевало. Когда дед ещё жил с ними, дядя, приходя в гости с подарками, всегда заглядывал к нему в комнату, которая раньше была его детской, и здоровался. Он говорил: «Ну, как твоя жизнь?» размеренным, неестественным тоном, и сидевший перед телевизором дед что-то бормотал в ответ. Они разговаривали несколько минут, иногда дядя спрашивал: «Пьёшь?», «Что смотришь?» или «Как рыбалка, когда поедешь?», а потом закрывал дверь и уходил к бабушке на кухню. Раз за разом, но никаких ссор, ни одного резкого слова. Бабушка рассказывала, что дядя не вступался, когда дед обвинял её в измене, не сочувствовал, не предлагал ему поговорить «по-мужски», а если при нём начинался скандал, то он молчал или собирался домой.

Он очень рано от них съехал. Никто в семье его особо не понимал. Высокий, стройный, с правильным бабушкиным носом, с глубоко посаженными чёрными глазами, он держался в стороне ото всех на застольях и праздниках, скрывался с сигаретой на балконе или в комнатах, играл с детьми, собаками, болтал со стариками, которым тоже не нравился шум, брал и листал чужие книги, если они были. Он имел собственное мнение обо всём на свете, и баба Рита не раз говорила Серёже, что его дядя «сам себе на уме».

В юности он увлекался хип-хопом и уличными танцами, но в восемнадцать лет бабушка заставила его выбирать: или «твой шоу-бизнес, который тебя не прокормит», или технологический факультет. Он пошёл учиться, устроился на комбинат, где ему скоро предложили замещать старшего мастера, и от его страсти остались только диски, кепки, чётки, развешенные по всему дому, и любовь к мешковатой одежде. Один раз Серёжа попросил его показать какие-нибудь движения. Дядя с хмурым любопытством попробовал научить его фристайлу, но ноги у мальчика были как деревянная лапша, и после тысячной попытки он сказал Серёже: «У тебя это не получается». И ушёл. Серёжа любил его и боялся. Ему очень хотелось, чтобы дядя его за что-нибудь похвалил. Они приходил к нему в гости, и дядя обнимал его и был ему рад, но отмерял ровное количество этой радости и никогда не позволял себе лишнего. Иногда они оставались вдвоём,